Против рефлексии

Первое, что вы увидите — темнота. Мягкая, дымная, как тёплая зимняя ночь. В темноте возникнет звук. И свет. Три тонких сиреневых луча друг за другом протянутся сквозь темноту и сложат треугольник. В центре темноты окажется обелиск из четырёх столбов-лезвий. Металл отполирован до зеркальной гладкости. Пересекаясь с ним, луч вспыхивает белым мечом джедая. Звуки становятся увереннее, и лучи танцуют вокруг обелиска, раскраивая пространство. Лазерные трещины стекают по капителям и пьедесталам колонн, молниями врезаются в купол. Свет и звук сгущаются, темнота вибрирует тайной. По лезвиям обелиска змеится энергия и тонкой фиолетовой нитью тянется в космос.

Так я увидела инсталляцию. Или — так я её вам описала. Вы даже могли подумать, что так и стоит эту инсталляцию понимать.

Разумеется, будет «но». К инсталляции существует авторская экспликация, согласно которой «проект раскрывает тему навигации сквозь хаос — в пространстве, восприятии и внутреннем мире. […] Световые лучи, рассеивая тьму, озаряют пространство так же, как люди, объединяясь, находят свой путь через неизвестность. […] С увеличением числа лучей образ становится всё более сложным, непредсказуемым и глубоким». Соглашаясь с последним предложением, я не могу принять общую концепцию. В этом пространстве я переживаю цифровой шторм, разъедающий классическую архитектуру и контуры моего тела. Я чувствую, что значит быть пойманной в луче света перед лицом колосса. Я наблюдаю технологическую мистерию. Но как помогают мне эти лучи, и столбы, и звуки — ориентироваться? Признаться, если бы в зале включили свет, это способствовало бы навигации значительно больше.

Так должна ли я отказаться от своих переживаний ввиду авторского объяснения? Существует ли способ прийти к пониманию произведения, а не зависнуть в равноценности индивидуальных мнений?

В споре за право определять смысл между художниками, кураторами, критиками, зрителями — людьми — произведение в его материальной конкретности оказывается за скобками. Выпущенный джинн субъективности научил нас видеть насквозь — символы, травмы, повестки. Внешность — не главное. Экфрасис — скучная академическая повинность в эпоху моментальной технической воспроизводимости. С облегчением признана ядовитой интерпретация через требующие усилий для понимания психоанализ, структурализм, герменевтику, etc. Но мы не дали себе труда защитить произведение от собственных проекций, страхов, желаний, от потребности в безопасности и комфорте, обидчивости, политических интересов, экологического беспокойства. Основанную на теории интерпретацию подменили диктатура эмоций и маркетинговые стратегии. «Нравится» легализовано как основание отношения и сортирует допущенное на рынок искусство в континууме от «прикольно» до «ну просто не моё». Разговор об искусстве превратился в болтовню о себе.

Удачно, что существует произведение — само по себе, если вам повезло не быть радикальным солипсистом. Я говорю о произведении Lighthouse (Маяк). Оно создано мультимедиа-студией Talking Birds & Flying Fish в коллаборации с музыкальной студией Beverly Pills Production. Lighthouse представляет собой объект из четырех металлических столбов по шесть метров высотой каждый на вращающемся подиуме. Он установлен в центре зала, по бокам его окружают три лазера, излучающие свет в соответствии с заданной программой, и звучит электронный саундтрек. Lighthouse выставлялся в Ротонде на Невском, 20 в сентябре 2025 года в рамках фестиваля медиаискусства Digital Rain.

Можем ли мы (или должны) научиться смотреть на то, что перед нами, и видеть это? Что если мы поверим в агентность произведения, рождённую не его значением «для нас», но физическим присутствием? Lighthouse, который использует технологию как медиум, отлично подходит для этого рассуждения. В технологии — лазере, компьютерной программе — угадывается самостоятельность, нечто способное выйти из-под контроля. Нечто, способное стать собеседником. Технология представлена как волшебство, её внутренняя механика сокрыта, выведена за рамки происходящего. Свет демонстрирует свою двуличность. Металл впитывает тепло прикосновений. Инсталляция продолжает диалог с архитектурой даже после окончания рабочего дня. Она не служит и не доказывает, но вибрирует, накаляется, отражает. Встречается со зрителем — или не отвлекается на него. Реализует себя вне прагматического аспекта, измеримой цели — как поэзия или сновидение. Оставаясь в границах антропоцентристских аналогий, можно сказать, что мы наблюдаем технологическое психическое, и оно герметично и трансцендентно по отношению к нашему. Это «психическое», основанное на ином, неорганическом субстрате, на ином способе существования в пространстве-времени выступает для нас как Другой во всей его чужеродности.

В нашем одержимом рефлексией языке не так много способов говорения о Другом, в особенности когда Другой — не человек. Постгуманизм проповедует снятие бинарных оппозиций, но, осуществляясь в пространстве языка, остаётся исключительно человеческим проектом. Возможно, у искусства в его внеязыковой практике здесь больше шансов.

Как же нам пробраться к контакту с нечеловеческим Другим? Рефлексия эгоцентрична, ограничена нашим собственным содержанием. Способность к эмпатии связана с зеркальными нейронами — со способностью увидеть в Другом себя. Однако, можно вспомнить психотерапевтическое понятие контпереноса, обозначающее неизбежную пристрастность восприятия клиента терапевтом. Мы не можем избавиться от контрпереноса, от собственных мыслей и ощущений, от готовности сопереживать одному, а другому — завидовать. Но можем научиться его замечать и отделять. Мы можем стремиться к акмеистской точности языка, к пристальному всматриванию, которое однажды поднимется до понимания как целостного видения. Всматривание отнюдь не предполагает остановку на базовых ощущениях, без попытки осмысления. Всматривание означает попытку видеть Другого, а не моё представление о нём. Именно такой диалог позволяет выглянуть из уютных концепций, расширить и даже поставить под сомнения свои представления о мире. Lighthouse не раскрывает тему навигации — и никакую другую. Он излучает и отражает свет, и так я могу найти дорогу — к нему.