Как рассказать мне об этом художнике? Он весь — сплошное противоречие. Он появился раньше других художников и будет жить, пока живет искусство. Он многоликий. В нем сходятся все бинарности: он и мужчина, и женщина, и простофиля, и гений. Он рисовал венценосных правителей, он рисовал крестьянок — перед его кистью равны все и всё, живое и неживое. Более того, он работал в каждом жанре, в каждом стиле. Картины его есть в любом музее, но часто не выставляются, пылятся в архивах. Вот странность: при всем масштабе его творчества (с таким размахом никто никогда не работал и не будет работать) он мало кому нужен, он никому не известен.
Это портрет Неизвестного художника — фигуры умолчания, с которой нам приходится мириться с первой же попыткой нащупать истоки искусства. Неизвестный художник нарисовал бурое солнечное сплетение зверушек в пещере Шове. Тогда, на заре, в первые дни своего рождения, он только учился различать мир и, как любой ребенок, начинал с азбуки животных: лошадки говорят «и-го-го» и скачут табуном, сова говорит «у-ху» и складывает сонные крылья, шерстистый носорог разрезает воздух хоботом, и не говорит ничего. Все мы рисовали такие картинки. Я тоже рисовала такие картинки: розовых единорогов, фантастических птиц — бабушка складывала их в коробку на память и подписывала на обратной стороне листа: «Кристина. Пять лет», тем самым отнимая у неизвестного художника право на мои рисунки. Розовые единороги и фантастические птицы могли быть спокойны: их авторство было установлено.
Увы, у неизвестного художника не было бабушки. И некому было подписать его имя под красным бизоном, пантерой, пещерным львом. Самое близкая его подпись тоже детская, она похожа на игру в «пальчики», когда малышам предлагают окунуть руки в краску и оставить разноцветный отпечаток на бумаге. Следы перепачканных в краске ладоней неизвестного художника сохранились в пещере Куэва-де-лас-Манос.
В далеком прошлом Неизвестный художник был куда важнее известных художников: деловой и плодовитый, он создал те безусловные шедевры, на которые принято молится, в прямом и переносном смысле. К его авторству зрители привыкли и, прогуливаясь по музейным экспозициям древностей, мы не часто задумываемся, чьи руки лепили глиняные фигурки, раскрашивали саркофаги, вырезали рельефы. Более того, если по какому-то случайному стечению обстоятельств имя художника до нас доходит, мы не стараемся его запомнить. Конечно, античная эпоха чуть снижает ставки неизвестного художника: в скульптуре, например, ему приходится конкурировать с Поликлетом и прочими крепко вписанными в историю авторами. И все-таки говорить о победе над Неизвестным художником еще рано! В конце концов, без его кропотливого труда над копиями с греческих оригиналов, составить представление о творчестве классиков было бы невозможно.
Средние века — любимое время Неизвестного художника. Как внимательно он трудится над миниатюрами, украшая самыми прекрасными иллюстрациями очередной псалтирь имени богатого заказчика. Смиренный, он никогда не отвлекается, не отрывает головы от листа бумаги. В его сосредоточенности есть что-то жуткое.
Я забыла сказать, что Неизвестный художник, конечно же, людоед. Он поглощает менее удачливых художников на завтрак, обед и ужин, расползается все шире и шире, занимает собой все больше и больше пространства. Странный, скромный людоед, о котором никто ничего не знает. Важно, что этот людоед любит женское мясо куда больше мужского. Женская фигура — фигура умолчания.
Однажды одна храбрая девушка решила сразиться с людоедом. Ее звали Клариссия. Мы не знаем, когда родилась и когда умерла Кларисия — по-хорошему, мы вообще не знаем, кто она такая. Одно мы знаем точно: такая девушка, как Кларисия, существовала. И рисовала.
В скрипториях женских монастырей иллюстраторки трудились день и ночь, расписывая сложными узорами иллюстраций дорогие книги. Разжиревший на средневековой кротости Неизвестный художник завел себе привычку пробираться в монастырь по ночам и заглатывать одну монахиню за другой. Клариссия решилась ему противостоять. Она нарисовала свой автопортрет — очень забавный и милый. Закончив выводить инициал, художница изобразила себя весело летящей на хвосте буквы Q. Рисунок прячется в Аугсбургской псалтири, над которой Кларисия работала вместе с другими иллюстраторками — во всем монастыре только ей пришло в голову нарисовать автопортрет на заглавной букве.
Судя по непокрытой голове, косичке и мирскому платью, она не была монахиней и, возможно, была отправлена в монастырь учиться. Так или иначе, ее маленький рисунок — послание в будущее, весточка о собственном существовании. Еще несколько таких же скрытых автопортретов дошли до нас со Средних веков, но рисунок Кларисии особенно подкупает своей непосредственностью и легкостью: она радостно раскачивается на собственном шедевре, поддерживает инициал и указывает зрителю — посмотри, это я сделала сама, а не какой-нибудь «Неизвестный художник». Так Кларисси удалось отстоять у великана право рисовать.
Да и время потихоньку менялась, и чем ближе было оно, Новое время, тем хуже становилось Неизвестному художнику. Другие художники переставали держаться за ложную скромность, они включались в рынок, гордо подписывали свои работы, порой открывали целые школы. Бедного Неизвестного художника для потехи рядили в маскарадные костюмы: он превращался то в «школу Босха», то в «школу Брейгеля» — и ему это совсем не нравилось. Картины его падали в цене, так что продавцам стало выгоднее выдавать его загадку за что-то более осязаемое: он становился поддельным Тицианом, Веласкесом, Тинторетто. Кем только он не становился, этот Неизвестный художник. Он страдал и голодал, обманывал, грозился покончить с собой, он убегал на периферии. Например, в российские уездные города.
Мне по-своему дорог этот теплый, добрый период творчества Неизвестного художника. Кто, если не он, смог бы изобразить всех этих людей: по злым законам истории, таких же неизвестных, даже если их имена подписаны. Галерея провинциальных портретов — это галерея памяти о человеческом облике, даже если облик этот неловкий, неумелый.
В архивах Русского музея хранится портрет церковного старосты П. М. Калистратова. Я не знаю, кем был церковный староста Калистратов, этот П-етр? П-павел? М-ихайлович? М-акарович? Но я знаю, что у него была замечательная пушистая борода, седая с золотом, и она будто светилась. Я знаю его напряженные, печальные глаза, но не могу понять: почему на портрете он такой насупившийся? Церковный староста Калистратов смущается неизвестного художника? Неизвестный художник не смог изобразить П.М. достаточно живо, схалтурил, превратил лицо в скорбную маску? Что-то плохое случилось у церковного старосты Калистратора, или он меланхолик от рождения? В каких отношениях были они с Неизвестным художником, и о чем думал Калистратов, пока позировал, и о чем думал художник, пока рисовал?
Еще печальнее смотреть на портреты без имени. Какое невезение: стать неизвестной моделью для неизвестного художника! Иногда имена не доходят до нас, потому что изображают безымянных: так, в провинциальных музеях хранятся целые галереи крестьянских девушек, которых и так всех без разбора зовут Акулинами. Их портреты часто рисуют для забавы, орнаментально вешают крестьянкам на голову богатые тяжелые кокошники, чьи золотые узоры со временем темнеют и больше напоминают пентаграммы. Люди на провинциальных портретах застывают в неудобных позах, выражения лиц рождают ощущение неловкости. И все-таки, если раз преодолеть эффект остранения и вглядеться в эту галерею, картины Неизвестного художника можно полюбить. В них есть своя тихая красота: лучшие портреты прячут не только образ человека, но и его душу. На всех этих мелких помещиц, церковных старост, крестьянок и мальчишек с собачкой смотришь, как на колоритных пассажиров метро, с которыми тебе ехать до конца ветки, и вот, со скуки глаз сам по себе начинает разглядывать вроде бы обыкновенное, но чем-то притягательное лицо, а воображение придумывает нелепые истории: что это за человек? куда едет? о чем думает?
Я люблю «Портрет молодой женщины в белом платье и красном шарфе» из коллекции Русского музея. Сложно сказать, за что люблю — я люблю его именно что за молодую женщину в белом платье и красным шарфе. За то, какая она растерянная, за то, как нелепо свисает с ее волос красные шарф. Я люблю ее воздушные платье, слабое мерцание сережки, завиток волос. Мне нравится все про нее, а больше всего — то, что она никому не нужна, кроме меня, что она никому, в том числе и мне неизвестна. Как и художник.
В любви к портретам неизвестных людей кисти Неизвестного художника есть что-то захватническое. Желание присвоить, желание обладать — жадно, как и сам Неизвестный художник, пожирающий скромных, часто крепостных мастеров. Кому-то сбежать от людоеда удавалось, и мой любимый такой пример — Григорий Сорока, крепостной художник из школы Венецианова, покончивший собой из-за гнета помещика. Его тихие темные картины, его спокойная вода и легкий ветерок в деревьях, его странные иконы, бело-голубые ангелы и самые одинокие дети. И, главное, небольшой альбом с зарисовками друзей, таких же крепостных, как и он сам. Эти зарисовки отличаются от заказных портретов крестьянок в кокошниках — это живая память о тех, кто окружал Сороку: повар из села Поддубье Гавриил Евстифеев, ключница Татьяна Ивановна, горшечник из Островков Степан Васильев. Так до нас дошли имена и облик людей, чьи следы на земле по всем правилам должны были быть стерты.
Почему в определенном месте и в определенное время — русская глубинка рубежа веков — неизвестный художник выходит на первый план? Почему в другие эпохи его существование оказывается неуместным? Закономерная тенденция: чем ближе к современности, тем меньше картин неизвестных художников мы можем встретить в пространстве музея. Если в первых залах с портретами — которые, будем честны, зрители и так чаще всего пропускают — негласно разрешено экспонировать работы без авторства, то примерно с передвижников конкуренция за внимание становится слишком высока.
В 2023 году Музей русского импрессионизма проводил выставку «Автор неизвестен». Пространство музея было увешано работами конца 19 — первой половины 20 века кисти Неизвестного художника. Замечательными работами, большая часть которых, увы, переживала свой первый и последний звездный час. Как бы мы не учились любить живопись саму по себе наше восприятие сформировано «биографическим» подходом к изучению искусства. Будь то романтическая идея гения или возрожденческий образ мастера — мы ищем за картинами человека и нервничаем, когда не находим под работой подписи. Но что дает нам атрибуция работы?
Перестает ли художник быть для нас Неизвестным, когда мы узнаем его имя? Предположим, зависнув у детского рисунка с фантастической птицей, мы находим в углу подпись пятилетней Кристины — становится ли нам легче от знания, как звали автора этого шедевра? Кажется, Кристина все еще остается неизвестной: мы не знаем ничего о ее творческой биографии и художественном методе.
Дрожащими пальцами мы вбиваем имя Кристины в интернет. Скорее всего, нам не выпадет про нее ничего вразумительного. Но, предположим, что нам повезло, и мы находим целую статью о Кристине: узнаем даты ее жизни, читаем справку о стилистических особенностях ранних работ художницы. Является ли статья в википедии надежным критерием известности художника? Плохи ли те художники, о которых нет статьи? Или художник становится известен только тогда, когда все его работы будут отсканированы и архивированы, когда все темные пятна его биографии прояснятся, когда о нем будет написано несколько монографий? Сколько нужно этих монографий?
Для человека, выросшего в лесу без какой-либо информации об истории искусства, все картины равны, все художники одинаково неизвестные. Для зрителя эпохи позднего капитализма не бывает неизвестных художников: ему приносят на блюдечке только известных.
Современный арт-рынок изменил саму сущность неизвестного художника. Теперь, чтобы стать неизвестным художником, необязательно жить в средневековье, родиться женщиной или крепостным, погибнуть молодым или просто плохо рисовать. Сегодня для таких неизвестных художников придумана особая, презрительная кличка: ноунейм. Буквально безымянный. Если у тебя есть имя, но за этим именем не стоит определенной ценности — в мире арт-рынка у тебя имени нет. На имя нужно работать: развивать личный бренд, прокачивать софт-скиллы, заводить связи и полезные знакомства. Приходится вертеться, чтобы не остаться ноунеймом. Никому не хочется остаться ноунеймов.
Налаженная система продажи картин делает неповоротливым и углубленное изучение искусства прошлого, наклеивая ярлыки, превращая художников в удобные бренды. Так случилось с «русским авангардом» — зонтичным термином, позволившим продавать на запад картины модернистов, и отказаться от целого пласта сложных художников-ноунеймов, не вписывающихся в раскрученный миф. По этой причине музей не может позволить себе выставлять работы неизвестных художников: зрители приходят в музеи не за этим, зрители хотят смотреть то, что знают заранее.
Понять красоту картины неизвестного художника возможно, если подключить воображение. Возможно, это лучший способ развить в себе умение радоваться живописи: смотреть на работы без авторства и пытаться произвести о картине суждение вне зависимости от того, кто ее написал. До тех пор, пока произведение написано человеком — оно достойно того, чтобы мы его разглядывали.
Я начинала с того, как сложно мне описать Неизвестного художника — несчастного людоеда, проглотившего столько невинных душ. Это и правда оказалось сложно, или же вовсе невозможно. Чтобы понять неизвестного художника, его нужно убить — взять острый нож, распороть брюхо и выпустить на волю и бабушку, и Красную Шапочку, и всех других съеденных. Превратить Неизвестного художника в неизвестных художников, многих и многих. Нам недоступны их биографии, но доступно то, что они сами считали более важным: их картины.
Автор — Кристина Ким, искусствоведка, ведущая тг-канала с отзывами на выставки «Великий канун», студентка факультета Свободных искусств и наук.