Исторически стеклянная мозаика связывалась с сакральным пространством — ее первые образы возникали в средневековых соборах, в ореоле религиозных сюжетов, преломляя библейские нарративы через цвет и свет. Постепенно витраж вышел за пределы церкви, стал украшать светские здания, а со временем занял место в музейных экспозициях как самостоятельная художественная форма. В стенах главного Штаба Эрмитажа проходит выставка «Дар коллекции современного прикладного искусства от Фонда Эрмитажа (США)», на которой собраны работы американских художников, выполненные в период 1948—2013 гг. В коллекцию входят украшения, изделия из текстиля, керамики, натуральных материалов и стекла.
Среди множества работ, в полумраке выставочного зала, взгляд притягивает лишь одна. Камерность пространства, в котором она находится, усиливает впечатление интроспекции, почти исповедального диалога с каждым зрителем. Она источает свет, манит, завораживает своим цветом. На стекле две фигуры: «Мать и дитя» — образ, традиционно восходящий к Богоматери с младенцем и ассоциирующийся с темой заботы, безусловной любви, связи поколений, однако предстает здесь жутким. Его автор — американская художница-витражистка Джудит Шехтер, визуально деконструирует гуманистический идеал материнства. В фигурах матери и ребенка нет привычной антропологической теплоты; дитя синего цвета, а мать — с почти театральной маской вместо лица. Такое изображение лишает работу традиционного гуманистического пафоса — связь между героями, кажется, перестает быть биологической и переходит в плоскость экзистенциального. Шехтер устраняет из композиции любой признак «естественного» или «священного» материнства. Ее мать перестает быть символом человеческой теплоты, становясь существом, чья субъективность под вопросом: она не смотрит на ребенка, ее лицо скривилось в гримасе. Художница составляет из десятков кусочков цветного стекла материнство как процесс. Пропорции тел, неестественный цвет кожи и многослойность создают ощущение нереальности изображенного. Образ матери выглядит противоестественно, а дитя с «инопланетным» оттенком кожи будто прибыло из другого мира. В этой композиции невозможно провести четкую границу между органическим и искусственным: синяя кожа ребенка напоминает скорее генетически модифицированный организм, чем биологическую реальность. С одной стороны работа Шехтер вызывает ощущения тревоги, сочувствия, беспомощности, с другой, именно этим она притягивает и завораживает. Образы, созданные художницей, хотя лишены реалистичности, отражают актуальную проблему взаимоотношения ребенка и матери.
Несмотря на отсутствие контекста и экспликации к работе, собранные из стекла образы врезаются в сознание настолько, что невольно заставляют задуматься о репрезентации материнства и женской судьбы в искусстве. Работа художницы — своеобразный алтарь на месте войн за женское репродуктивное здоровье. Резкие линии, насыщенные искусственные оттенки, напоминают подсвеченные рентгеновские снимки в медицинском кабинете. Материнство здесь выглядит совсем не как на полотнах мастеров эпохи Возрождения, оно скорее напоминает биополитическую практику, в которой тело женщины и тело ребенка становятся объектами вмешательства и контроля. Синий оттенок детской кожи может быть признаком генетических манипуляций, искусственного отбора и даже ЭКО — одним словом, всего, что сегодня ставит под вопрос «естественность» деторождения. Поместив работу в практически пустой зал, Шехтер задает серьезный этический вопрос: как мы относимся к жизни, которую способны создать, однако не всегда способны понять? Тему материнства художница исследовала всегда. Уже в ранних работах, таких как «Убийство и ребенок» (1993) и «Обломки» (2001), Шехтер без прикрас показывает женскую участь. Ее героини несчастны, беспомощны, потеряны, они застыли в неестественных позах в ожидании чего-то, о чем зритель никогда не узнает. Интересно, что художница сознательно сохраняет структуру витража — традиционного носителя религиозных мифов — однако наполняет ее антиутопическим содержанием. Джудит Шехтер исключает благословенное сияние средневековых соборов: в ее работе свет, проходя сквозь стекло, укрепляет не веру, а всепоглощающую тревогу. Вопрос, исследуемый художницей, не теряет актуальности и сегодня, когда множество женщин по всему миру рассказывают о своем непростом опыте родительства. Каждая трещина между стеклянными фрагментами, каждая линия свинцовой обводки служат напоминанием о том, что идеалы, к которым всегда стремится человек, теперь разрушены и требуют постоянной «сборки» из отдельных кусочков.
Высказывание Джудит Шехтер поражает своей прямотой и честностью. Ее взгляд лишен романтизма и иллюзий, он открывает перед зрителем реальность, в которой женское тело из носителя жизни превращается в поле борьбы за автономию. В этом контексте образы, которые складывает художница, становятся не только визуальным повествованием, но и практически политическим заявлением. Возвращаясь к технике витража, характерной для искусства Средневековья и эпохи Возрождения, Шехтер также возвращается к актуальным вопросам современности, заставляя зрителя столкнуться с противоречием, лежащем в основе установившихся норм. Работы Джудит Шехтер выполняют функцию своеобразного «свидетеля» современной эпохи, где вопросы выбора и контроля остаются одними из острых и противоречивых. Диалог, начатый художницей, выходит далеко за пределы художественной практики, становясь важным вкладом в обсуждение этических, социальных и культурных аспектов современности.
Автор — Шауфлер Анна, культуролог, искусствовед, фотограф, исследователь кинематографа и искусства. Автор телеграмм канала «арт-энтузиаст».
Фото: Витраж «Мать и дитя» Джудит Шехтер (2006), изображение предоставлено Анной Шауфлер